Бесстрашная как индеец

ministr_big.jpg

Пять лет назад, приезжая на «Территорию кино», пианист, композитор, первая женщина, получив­шая немецкую джазовую премию, давала большое интервью «Королевским воротам». С тех пор ее имя ста­ло звучать чаще. За прошедшее время Ульрике написала музыку для десятков документальных и игровых филь­мов, выпустила множество радиопостановок, а в этом году, в числе прочего, представила уникальную микроопе­ру в Музее естествознания в Берлине и озвучила отрывок из киноленты Михаила Кауфмана «Весной» на калинин­градском кинофестивале. После интервью она попросит переводчика передать свой новый альбом Stills, записан­ный с Кристианом Мейером, организаторам «Калинин­град Сити Джаза» - в надежде, что удастся выступить на фестивале в следующем году, а на прощание, широко улыбаясь, скажет «до встречи» и пообещает еще удивить - сомнений, что ей это удастся, не остается.

- На открытии «Территории кино» вы исполнили композицию, написанную для фрагмента эксперимен­тальной картины «Весной» Михаила Кауфмана. Поче­му именно этот фильм?

- Я давно слежу за тем, как другие музыканты озву­чивают советские немые фильмы. Самым важным кри­терием при выборе картины для меня было высокое по­этическое качество фильма, а кинематографический язык Михаила Кауфмана как раз очень поэтичен, мягок и интеллигентен. Мне очень понравилось, что он пока­зывает портреты людей и время, в котором они живут, с помощью изменений окружающей их природы. Поэто­му я выбрала для озвучки первые 20 минут фильма: в них люди и природа пробуждаются и пытаются освободиться ото льда, а дети завоевывают мир.

- Один из самых громких ваших проектов за послед­нее время - микроопера ^ип^егпе^г в Музее естествоз­нания в Берлине. Рассказывая о ней в одном из интер­вью, вы произнесли: «Сначала мне показалось, что я напишу реквием для рыбы». Что вы имели в виду?

- Название оперы переводится как «чудо-сеть».
С одной стороны, это красивая игра слов, с другой - научный термин, означающий орган, который помога­ет рыбам регулировать разницу в глубине и температу­ре воды. В Музее естествознания в Берлине есть зал, где находится пятьдесят тысяч стеклянных сосудов с пре­парированными рыбами. Когда я впервые это увидела, подумала, что моя музыка станет реквиемом, но когда прислушалась, поняла, что они живы, и с помощью музы­ки я смогу рассказать поэтическую историю этих рыб всем присутствующим.

- Оперу называют уникальной не только из-за не­обычной площадки, но и из-за звучания. Как вы подби­рали инструменты?

-     Кроме стекла, в музее много металла, дерева и, конечно, животных, поэтому мы долго думали, какие инструменты подойдут по звуку этому пространству.

В итоге я выбрала вибрафон и маримбафон, а в качестве перкуссии мы использовали стеклянные колбы, которы­ми с нами щедро поделился музей, - теми же, где хранят­ся рыбы, только пустыми. Мы разбили оперу на четы­ре акта, каждый соответствовал определенной стихии и помещению музея: начали с зала «земля» и постепенно переместились к «воде», к рыбам.

-     Проекты, в которых вы принимаете участие, зачастую не похожи друг на друга. Что помогает вам меняться?

-     Я интересуюсь не только музыкой, но и други­ми направлениями искусства, и тем, как они сочетаются друг с другом. Уже очень давно делаю эксперименталь­ные музыкально-литературные радиопостановки - син­тез музыки, языка и текста, который меня вдохновляет. При этом мне часто не хватает фортепиано - как музы­канту мне нужно сесть за инструмент и поиграть. Поэто­му я с удовольствием даю концерты и мастер-классы, осо­бенно, когда публика открыта и получает от этого удо­вольствие. После концерта зрители подходят и говорят, что моя музыка открывает им новые горизонты, меня это окрыляет.

-     Еще одна ваша цитата: «Я сочиняю музыку для аудитории, которая превращает ее в событие. Если нет аудитории - нет мысли».

-     Французский художник Марсель Дюшан говорил, что творческий акт возможен только с публикой. Конеч­но, когда я пишу музыку, я должна находиться одна, луч­ше всего где-нибудь на природе, и слушать саму себя.

Но когда исполняю музыку, она должна вовлекать публи­ку в этот процесс.

-     Чувствуете, что в последнее время публика уделя­ет вам больше внимания?

-     Пожалуй, я чувствую, что публика растет вместе со мной (улыбается). Несколько недель назад я высту­пала в знаменитой Эльбской филармонии в Гамбур­ге и поразилась тому, что на концерт пришли молодые люди, - они очень хорошо знали мое творчество.

-     Вас называют музыкантом, для которого нет гра­ниц, и перфекционистом. Как эти качества уживаются друг с другом?

-     Я сравниваю себя с архитектором: хочу, чтобы объ­ект, который строю, был из прочных, хороших матери­алов. Не могу себе позволить, чтобы другие люди гово­рили: «Он должен выглядеть именно так». В этом, мне кажется, и состоит перфекционизм - я иду своим путем, создаю собственные формы и не позволяю, чтобы мне указывали. При этом я могу ломать этот перфекционизм, например, когда внезапно ударяю локтем по клави­шам во время концерта.

-     Но как удержаться и не построить еще один этаж? Говорят, совершенству нет предела.

-     Когда я была моложе, думала, что стоит порабо­тать еще, сделать лучше, подшлифовать, но со временем поняла, что нужно уметь вовремя остановиться и, может быть, оставить все как есть. Последние годы я часто быва­ла в Японии и переняла у японцев их взгляд на жизнь: они считают, что несовершенное и недоделанное тоже может быть прекрасным. Вот, например, - Ульрике рез­ко вскакивает с лавки, на которой мы сидим, поднимает упавшее яблоко и кладет его рядом с лежащей чуть даль­ше крышкой, - они несовершенны, но неплохо смотрят­ся вместе. Кроме этого, нужно понимать, что есть разница между архитектором, который строит здание из отличных материалов, музыкантом-перфекционистом и спортсме­ном, выступающим на Олимпиаде. Профессиональ­ные спортсмены по своей природе должны пробежать быстрее, а у меня, композитора и музыканта, такой обя­занности нет.

-     Вы не раз говорили, что свобода и независи­мость - главная ценность.

-     Сколько себя помню, всегда чувствовала стремле­ние к открытым пространствам, к большой свободе. Буду­чи ребенком, хотела быть бесстрашным индейцем и про­тивилась, когда кто-то диктовал мне, что делать. Страх - наш величайший враг, поэтому с ним работают политики и контрольные органы. Я убеждена: нужно с раннего детства учить детей не бояться чувствовать себя свобод­ными, делать новое без боязни оступиться.

-     В прошлый раз в интервью нашему журналу вы рассказывали, что, делая первые шаги в музыке, порой были вынуждены терпеть неуважение со стороны более опытных коллег. В какой момент вы стали говорить «нет» таким союзам?

-     Раньше я многое разрешала другим людям в отно­шении себя и на многое соглашалась. Мне кажется, уме­ние сказать «нет» приходит со временем и говорит о том, что у художника есть свое видение, поэтому последние двадцать лет я работаю только с людьми, которых люблю и уважаю, и которые уважают меня как человека и как художника.

-     Как вам удается не терять фокус и слушать саму себя?

Даже будучи свободным
художником, я привык­ла к определенной дисциплине. Каждый день начинаю с
занятия йогой и медитации - это позволяет сконцен­трироваться и возвращает меня
на землю. Я должна твер­до стоять на ней обеими ногами и в то же время оставать­ся
гибкой и следовать интуиции. Если она подсказывает, что сегодня - тот день,
когда я могу создать что-то новое, то полностью меняю свои планы и занимаюсь
только музыкой, плюс всегда оставляю несколько недель в году, чтобы не
работать, а просто гулять и загорать на солнце. Это очень полезно, попробуйте.